Есть несколько сортов смеха...
Утро было невероятно прохладным. Я в полуосознанном состоянии вывернулась на диване, запутавшись в одеяле. Мне нужно было подставить лицо полностью под этот умиротворяющий, но не отупляющий сквозняк. Ощущение места сумбурно сминалось. Я была здесь на двенадцатом этаже с окнами в тихий небольшой двор между двумя жёлтыми домами, с запахом нагревающихся в лучах утреннего солнца стекол теплицы. И совсем не хотелось шевелиться, чтобы не спугнуть этот туман над водой сознания, чтобы не вспоминать о том, что днём термометр покажет тридцать градусов Цельсия.
Но это невозможно. Тело становится неподатливым и жёстким словно старая подошва. Внутри ведут бесконечный обстрел артиллерийские полки. Плоть деформируется. Боль, словно пианист по клавишам, пробегает по позвоночнику. Судорога крутит ноги. Моё тело мне не принадлежит.
Это не страшно. Я скорее преувеличиваю. Простые житейские проблемы, проистекающие из не совсем житейских противоречий в голове.
Однажды некто скажет мне тот самый код, на который меня запрограммировали, и тогда я не смогу пошевелить ни рукой, ни ногой, не моргнуть даже. Они найдут иную личность, более правильную, более покорную, и впихнут на моё место. В этот момент я пойму, чего лишилась, и горю и гневу моему не будет должного выражения.
Но это невозможно. Тело становится неподатливым и жёстким словно старая подошва. Внутри ведут бесконечный обстрел артиллерийские полки. Плоть деформируется. Боль, словно пианист по клавишам, пробегает по позвоночнику. Судорога крутит ноги. Моё тело мне не принадлежит.
Это не страшно. Я скорее преувеличиваю. Простые житейские проблемы, проистекающие из не совсем житейских противоречий в голове.
Однажды некто скажет мне тот самый код, на который меня запрограммировали, и тогда я не смогу пошевелить ни рукой, ни ногой, не моргнуть даже. Они найдут иную личность, более правильную, более покорную, и впихнут на моё место. В этот момент я пойму, чего лишилась, и горю и гневу моему не будет должного выражения.