Есть несколько сортов смеха...
Четыре часа ночи. (Или правильно говорить «четыре утра»?) Я просыпаюсь от того, что сон превращается в бесконечный цикл. Всегда завидовала тем, кто засыпает хорошо и спит без резких пробуждений. За окном шуршит дождь. Из-за чёрного пододеяльника, висящего на балконе, в комнате не видно ничего, только тени в зеркале. Привычный маршрут: кровать — туалет — кухня — кровать. Я проспала всего два часа, но глаза не закрываются. Мне кажется, что я топлю сама себя в бочке. Звон в ушах становится всё громче и громче.
Я видела море. Оно было таким, каким я его не люблю: южным, не менее горячим, чем солнце, сливающимся с песчаным пляжем. Так жарко, что уже почти холодно. Тогда я проснулась на даче, на втором этаже домика и почему-то на кровати сестры под репродукцией «Последний день Помпеи». Брат спал на своей кровати. Мне нужна была моя электронная книга, чтобы посмотреть кино, успокоиться и уснуть. И вот я лежу животом на перилах, мои ноги болтаются в пустоте, а руки запутались в проводах. Не помню, как попала в это затруднительное положение, не помню, как выбралась. Высота всего три метра над полом первого этажа, но я уверенна, что если упаду вниз, то обязательно сломаюсь.
Я сажусь на кровать и трясу читалку. Изображение то пропадает, то появляется. И вот оно море, абсолютный свет, абсолютная слепота. Между разваливающихся от времени домов сидит мужчина, на против него на сундуке — девочка лет шести или девушка лет двадцати. Она растёт очень быстро. А он всё рассказывает и рассказывает, когда заканчивается его жизнь он начинает что-то выдумывать лишь бы говорить. Это ожидание. Вчера я жила им, поэтому оно меня и преследует.
Я видела море. Оно было таким, каким я его не люблю: южным, не менее горячим, чем солнце, сливающимся с песчаным пляжем. Так жарко, что уже почти холодно. Тогда я проснулась на даче, на втором этаже домика и почему-то на кровати сестры под репродукцией «Последний день Помпеи». Брат спал на своей кровати. Мне нужна была моя электронная книга, чтобы посмотреть кино, успокоиться и уснуть. И вот я лежу животом на перилах, мои ноги болтаются в пустоте, а руки запутались в проводах. Не помню, как попала в это затруднительное положение, не помню, как выбралась. Высота всего три метра над полом первого этажа, но я уверенна, что если упаду вниз, то обязательно сломаюсь.
Я сажусь на кровать и трясу читалку. Изображение то пропадает, то появляется. И вот оно море, абсолютный свет, абсолютная слепота. Между разваливающихся от времени домов сидит мужчина, на против него на сундуке — девочка лет шести или девушка лет двадцати. Она растёт очень быстро. А он всё рассказывает и рассказывает, когда заканчивается его жизнь он начинает что-то выдумывать лишь бы говорить. Это ожидание. Вчера я жила им, поэтому оно меня и преследует.