Застенчиво открывается дверь, раздаётся смущенное покашливание, входит плешивенький маленький человечек в твидовом костюмчике с потёртыми рукавами. «А что это вы того?» — спрашивает, присаживаясь на край дивана.
От него не спасают ни брань, ни вежливые просьбы, ни рукоприкладство. Снова и снова он со скромной навязчивостью протискивается в комнату. Шаркает стоптанными подошвами по ковру, поправляет очки, чтобы они тут же сползли на кончик носа. Теребит хрустящий от многочисленных сморканий платок, прикладывая его то ко лбу, то к вискам. Он не замирает никогда, ежесекундно меняет свою позу, чтобы явить услужливость. Грызёт карандаш, забывается и откусывает ластик. Бормочет извинения, вытирая обслюнявленную резинку полой пиджака. Спрашивать его противно: он всегда начинает лебезить, заикаться и блеять.
Между тем человечек достаёт из разваливающейся папки пожелтевший и мятый лист бумаги и начинает что-то карябать карандашом, чтобы затем стереть строки, которые накропал мелким и заковыристым почерком. Как вымарает, так и ещё намарает. Лист истончается, хиреет. Раздаётся кроткое «кхе-кхе»: он стоит за спиной, опустив голову, и протягивает свою писанину. Ничего там дельного нет — одни названия. «Это грандиозно... А это вот не менее гениально... А здесь просто и... это...»
Я кричу и швыряю в него тетрадью. Сил моих больше нет его выносить. Отчего столько вежливости и терпения расходуются не туда? Я выбегаю на балкон, судорожно цапнув сигарету из пачки.
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один...
И - разбитое зеркало...
Сергей Есенин