Есть несколько сортов смеха...
Там вечный белый день, без теней и солнца. Воет ветер, гудят рельсы, грохочут поезда.
Он стоит в поле по пояс в траве, загребая руками мягкие кисточки осоки. И затем он падает на землю, в это волнующееся нежное море. У трав такие тонкие стебельки, почти прозрачные, и непередаваемо-горький запах. Першит в горле. В небе расцветают взрывы, рассекают водную гладь самолёты, пароходы сбрасывают тяжёлые, чёрные как сама смерть якоря вниз на города.
Он кричит, рвёт руками этот белый холст снова и снова, силясь уничтожить вой сирен воздушной тревоги, бессильные стоны аэростатов заграждения и хрустальный звон ночной бомбардировки.
Он падает лицом в снег. «Теперь все будет хорошо,» - шепчет он в унисон с голосами других людей. Этот шёпот подхватывает метель и несёт над равниной.
И вот он сидит на самой верхней ступеньке лестницы, ведущей, возможно, в небо. Вокруг пляшут снежинки, а он болтает ногами в пустоте словно ребёнок. И также как в детстве хочется смеяться да дразнить девчонку, что расхаживает взад-вперёд по платформе где-то внизу. Но невозможно перекричать паровозный гудок, кажется, бесконечно застывший во времени. Всё заволакивает густой пар. Маленький чёрный силуэт внизу дрожит, смазывается, судорожно растёт, словно кто-то привёл в движение мультик, нарисованный в уголке тетради.
Осенью травы чахнут и пригибаются к земле, ветер тащит по небу сизую перину. Тысячи составов проносятся мимо. Выросшая девочка теперь абсолютно неподвижна. Нетерпение ушло куда-то вглубь да подёрнулось корочкой льда. Только колышутся полы плаща, траурные вороньи крылья.
А он безучастно сидит на своей верхней ступеньке, не имея возможности спуститься, потому что время съело лестницу почти полностью.
Звон будильника бесцеремонно врывается в сон, сдергивая его с этого «насеста» прямо на жесткий матрас.
Он стоит в поле по пояс в траве, загребая руками мягкие кисточки осоки. И затем он падает на землю, в это волнующееся нежное море. У трав такие тонкие стебельки, почти прозрачные, и непередаваемо-горький запах. Першит в горле. В небе расцветают взрывы, рассекают водную гладь самолёты, пароходы сбрасывают тяжёлые, чёрные как сама смерть якоря вниз на города.
Он кричит, рвёт руками этот белый холст снова и снова, силясь уничтожить вой сирен воздушной тревоги, бессильные стоны аэростатов заграждения и хрустальный звон ночной бомбардировки.
Он падает лицом в снег. «Теперь все будет хорошо,» - шепчет он в унисон с голосами других людей. Этот шёпот подхватывает метель и несёт над равниной.
И вот он сидит на самой верхней ступеньке лестницы, ведущей, возможно, в небо. Вокруг пляшут снежинки, а он болтает ногами в пустоте словно ребёнок. И также как в детстве хочется смеяться да дразнить девчонку, что расхаживает взад-вперёд по платформе где-то внизу. Но невозможно перекричать паровозный гудок, кажется, бесконечно застывший во времени. Всё заволакивает густой пар. Маленький чёрный силуэт внизу дрожит, смазывается, судорожно растёт, словно кто-то привёл в движение мультик, нарисованный в уголке тетради.
Осенью травы чахнут и пригибаются к земле, ветер тащит по небу сизую перину. Тысячи составов проносятся мимо. Выросшая девочка теперь абсолютно неподвижна. Нетерпение ушло куда-то вглубь да подёрнулось корочкой льда. Только колышутся полы плаща, траурные вороньи крылья.
А он безучастно сидит на своей верхней ступеньке, не имея возможности спуститься, потому что время съело лестницу почти полностью.
Звон будильника бесцеремонно врывается в сон, сдергивая его с этого «насеста» прямо на жесткий матрас.